Июнь сорок первого. Бездарность или измена

Главы: "1941. Первое утро войны" и "Бездарность или измена"

 

       Те, кто 22 июня 1941 года оказался на улицах Москвы примерно в районе шести утра, собираясь на работу или торопясь на первую электричку, чтобы отправиться на дачу, не мог не заметить одну странность.

 

В ясное, солнечное утро слишком много чёрных, явно служебных, автомобилей мчалось к центру Москвы. Слишком много, ведь утро-то воскресное. Не могли не обратить внимания на эти автомобили и водители поливальных машин, вышедших на улицы города точно по графику и зашуршавших своими водомётами. Не могли не подивиться этому обстоятельству и многочисленные дворники, зашумевшие своими мётлами примерно в то же самое утреннее время. Служебные автомобили мчались со всех концов Москвы и чем ближе они оказывались к центру, тем выше была их удивительная для воскресного раннего утра концентрация. Москва просыпалась, готовилась к выходному, готовилась к мирному, счастливому дню. Москвичи же – те, кто собирался на дачу, уже были на ногах и тоже с удивлением смотрели на автомобили, мчавшиеся совсем в ином для выходного дня направлении.

       Впрочем, все удивления были минутными, ведь впереди – отдых, впереди встреча с природой, с лесом, с подмосковными речками и озёрами, в ту пору сплошь пригодными для купания, для рыбалки, для всех радостей, которые они могли дарить уставшим за рабочую неделю москвичам, причём, неделю, несколько более спокойную, нежели предыдущие – спокойствие придало Заявление ТАСС, прозвучавшее по радио 13 июня и опубликованное в субботу 14 июня во всех центральных газетах.

        Автомобили мчались к Старой площади, на которой находился рядом с ЦК ВКП(б) Московский городской комитет партии.

         Руководители Москвы кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК и первый секретарь Московского горкома ВКП (б) Александр Сергеевич Щербаков и председатель горисполкома Василий Прохорович Пронин, получившие сообщение из Кремля о начале войны, назначили на 6 часов 30 минут утра расширенное совещание, на которое в срочном порядке вызвали ответственных руководителей города и районов, а также НКО, НКВД и директоров крупнейших предприятий.

       Раннее воскресное утро, а почти все стояночные места перед знанием Горкома оказались занятыми уже в начале седьмого. Впрочем, Старая площадь окружена в основном административными зданиями, а потому такое скопление машин вряд ли было слишком заметно. Разве что с верхних этажей домов, что на противоположной стороне, за бульваром можно было всё это различить. Но до того ли москвичам, чтобы рассматривать в такую рань то, что происходит на улице.

      Те, кто не спешили за город, отсыпались, ведь даже магазины с товарами самой первой необходимости – с молочными продуктами и хлебом, где вкусно пах свежевыпеченный хлеб – открывались значительно позже, чем началось совещание.

      Рано было ещё пробуждаться и тем, кто собирался отправиться на праздники – детский в «Сокольниках», который должен был начаться в 11.00, и спортивный, на стадионе «Динамо». Тот был назначен на 12.00.

      В Киеве, Риге, Каунасе, в Бресте и других приграничных городах уже два часа гибли люди, на аэродромах Западного особого военного округа горели выстроенные по линеечке самолёты, а в столице о том, что началась война знали только руководители партии и правительства в Кремле и вот теперь сообщение об агрессии должно было прозвучать на совещании, большинство участников которого недоумевало по поводу столь раннего вызова. Лишь руководители районов Москвы всё поняли уже в тот самый момент, когда получили распоряжение Горкома прибыть на Старую площадь в столь ранний час.

        Заметили неладное, разве что верующие, спешившие на утреннюю службу в немногочисленные действующие храмы Москвы. Им, этим прихожанам, суждено было узнать о страшной беде, нависшей над страной, раньше, чем большинству москвичей.

 

       В 6.30 по Московскому времени Щербаков вышел на трибуну, окинул взглядом зал, замерший в ожидании и объявил:

       – Товарищи, сегодня в четыре часа утра германские войска атаковали наши границы. Вражеская авиации нанесла массированные бомбовые удары по приграничным районам и по многим городам, в том числе по Минску и Киеву. Это война, товарищи, жестокая война… Нам предстоит сегодня, сейчас выработать важнейшие направления работы, определить первоочередные мероприятия по переводу городского хозяйства на военные рельсы.

        Щербаков потребовал немедленно усилить охрану метрополитена, систем водоснабжения, тепловой и электрической энергии, транспорта, продовольственных складов, холодильников, канала имени Москвы, железнодорожных вокзалов, оборонных предприятий и других важнейших объектов. Поручил разработать концепцию маскировки Москвы, срочно организовать изготовление макетов и муляжей, с помощью которых изменить контуры исторических памятников, правительственных зданий.

       Важнейшим был и вопрос пропуска в столицу. Право въезда в Москву оставалось только для тех, кто имел московскую прописку. А как быть с теми, кто работал в Москве, а жил в Подмосковье? Щербаков дал указание посторонних в город с 23 июня не пускать, но и здесь возникли подводные камни, ведь не пускать рабочих заводов и фабрик, столичных учреждений, означало парализовать работу многих предприятий, которые и так должны были лишиться значительного числа работников в связи с объявленной мобилизацией.

        В конце концов приняли решение учредить специальные пропуска, причём не только для иногородних, но и для москвичей, которые выезжали на дачи и в леса за грибами и ягодами. Предупредили: выехал за город – назад без пропуска не попадёшь.

       Завершая совещание, Щербаков объявил:

       – Товарищи, в двенадцать ноль-ноль будет передано важное правительственное сообщение. Нужно объявить о том людям, как можно большему количеству людей.

       Между тем страна перестраивалась на военные рельсы. В 9 часов тридцать минут Михаил Иванович Калинин подписал по поручению Сталина указы о введении военного положения, об образовании Ставки Главного командования, о военных трибуналах и о всеобщей мобилизации, которой подлежали все военнообязанные с 1905 по 1918 года рождения.

 

        В 10 часов позвонили из Киева и сообщили о новом налёте германской авиации. После окончания налёта пришло сообщение о том, что бомбили

железнодорожный вокзал, завод «Большевик», авиазавод, электростанции, военные аэродромы, жилые дома.

        Но Минск по-прежнему молчал.

        Пришло сообщение о том, что после утренней службы прозвучало «Послание пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви», сделанное местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Московским и Коломенским Сергием (Страгородским).

        Митрополит, получивший ранним утром из Кремля сообщение о начале войны, сам, не имея возможности привлечь машинистку, напечатал послание, с которым выступил сам и которое отправил в храмы Православной церкви. Он заявил:

        «В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны, но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят ещё раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему Отечеству.

Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божиею помощью, и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении потому, что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой, и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы – православные, родные им и по плоти, и по вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить Отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, учёным, женщинам и мужчинам, юношам и старикам. Всякий может и должен внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства. Вспомним святых вождей русского народа, например Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов, безвестные имена которых русский народ увековечил в своей славной легенде о богатырях Илье Муромце, Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче, разбивших наголову Соловья Разбойника.

       Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг.

       Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: «Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». Душу свою полагает не только тот, кто будет убит на поле сражения за свой народ и его благо, но и всякий, кто жертвует собой, своим здоровьем или выгодой ради родины. Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда Отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией. А если, сверх того, молчаливость пастыря, его некасательство к переживаемому паствой объяснится ещё и лукавыми соображениями насчёт возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена родине и своему пастырскому долгу, поскольку Церкви нужен пастырь, несущий свою службу истинно «ради Иисуса, а не ради хлеба куса», как выражался святитель Димитрий Ростовский. Положим же души своя вместе с нашей паствой. Путем самоотвержения шли неисчислимые тысячи наших православных воинов, полагавших жизнь свою за родину и веру во все времена нашествий врагов на нашу родину. Они умирали, не думая о славе, они думали только о том, что родине нужна жертва с их стороны, и смиренно жертвовали всем и самой жизнью своей.

      Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины.

      Господь нам дарует победу».

      Разосланное послание было подписано: «Патриарший местоблюститель смиренный Сергий, митрополит Московский и Коломенский.

Москва

22 июня 1941 года».

       Вероломное, подлое нападение фашистской нечисти на Советский Союз, в умах и сердцах всех честных людей мира существующий как Россия, заставило по-новому взглянуть на взаимоотношения Церкви и государства, представлявшего собою Державу Российскую, а послание местоблюстителя патриаршего престола отозвалось в первых строках обращения Сталина, прозвучавшего 3 июля 1941 года.

 

      А между тем, утром 22 июня в Кремле продолжалась подготовка к важнейшему и ответственному правительственному сообщению.

        На заседании Политбюро было принято решение сделать заявление по радио по поводу нападения фашистской Германии на Советский Союз. Конечно, все полагали, что с таким заявлением должен выступить Сталин и только он один. Сталин сказал твёрдо: выступить должен Молотов.

      Члены Политбюро пытались настаивать на том, что народу СССР будет непонятно, почему со столь важным заявлением выступить не он – глава партии и правительства, а Молотов. Сталин настоял на своём. Выступить должен Молотов.

       Он не стал разъяснять причины своего отказа. Он просто принял волевое решение, с которым никто не мог не согласиться, быть может, впервые не получив точного пояснения. Лишь много лет спустя Молотов сделал те пояснения, которых так и не добились члены Политбюро:

       «Почему я, а не Сталин? Он не хотел выступать первым, нужно, чтобы была более ясная картина, какой тон и какой подход. Он, как автомат, сразу не мог на всё ответить, это невозможно. Человек ведь. Но не только человек – это не совсем точно. Он и человек, и политик. Как политик, он должен был и выждать, и кое-что посмотреть, ведь у него манера выступлений была очень чёткая, а сразу сориентироваться, дать чёткий ответ в то время было невозможно. Он сказал, что подождёт несколько дней и выступит, когда прояснится положение на фронтах».

       По радио уже было объявлено о том, что в 12.00 будет сделано важное правительственное заявление. Подавляющее большинство советских людей не знали, о чём пойдёт речь, хотя тревожность обстановки, несколько сниженная Заявлением ТАСС, конечно оставалась.

       Текст выступления, как и все важнейшие документы того времени, был подготовлен под руководством Сталина, если не сказать – практически продиктован им самим. Молотов несколько раз прочитал готовый текст.

        Ну, с Богом! Быть может именно так мысленно проводил его Сталин, когда Вячеслав Михайлович в 12.05 вышел из его кабинета.

        До Центрального телеграфа – рукой подать. В 12.15 была включена аппаратура и голос Молотов разнёсся на всю советскую страну, по всем городам и весям, его услышали во всём мире все, кто имел возможность и хотел услышать Москву в этот тяжёлый для советского государства день.

        Молотов настроился на выступление. Голос звучал спокойно, твёрдо:

        – Граждане и гражданки Советского Союза!

        Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

        Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

        Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении, и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за всё время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

       Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что Германское правительство решило выступить с войной против Советского Союза в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

       В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты Германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на Советский Союз, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

       По поручению Правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчёт несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

       Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей родины.

        Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

        Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору.

       Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В своё время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной и Наполеон потерпел поражение, пришёл к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

      Правительство Советского Союза выражает твёрдую уверенность в том, что всё население нашей страны, все рабочие, крестьяне, интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

       Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

      Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

      После выступления Молотов вернулся в кабинет Сталина.

      Едва Молотов вошёл в кабинет, как поступило новое сообщение. Германские войска захватили Гродно и начали бомбить Минск. Из Киева и Севастополя тоже поступили данные о бомбардировках.

         Выслушав данные о налётах вражеской авиации, Сталин велел срочно вызвать к нему руководство Москвы.

       Вскоре в его кабинет снова, уже второй раз за этот день – первый раз они были ночью – прибыли Щербаков и Пронин. Нужно было согласовать некоторые вопросы, которые Щербаков предполагал поставить на заседании, назначенном в Горкоме партии на 15.00.

        – Товарищ Сталин, – начал Щербаков, – учитывая то, что Германия располагает самолётами, способными достичь Москвы, предлагаю немедленно установить на всех высотных точках зенитные батареи.

       – Это правильное решение, – согласился Сталин. – Согласуйте его с руководством Красной Армии. – Средства противовоздушной обороны будут выделены немедленно.

       Решив ещё ряд важных вопросов, Щербаков и Пронин уехали на Старую площадь.

        Сталин связался с наркомом обороны Маршалом Советского Союза Тимошенко, чтобы выяснить обстановку на фронтах. С началом войны все округа становились фронтами. И лишь Одесский военный округ стал армией, вошедшей во вновь созданный ещё накануне Южный фронт.       

        Тимошенко отвечал на вопросы невнятно. Уточняем, мол, связываемся с командующими.

        – Докладывать мне об обстановке на фронтах каждый полчаса! – приказал Сталин.

       Но докладывать наркому обороны было не о чем. Лишь командование Южного фронта полностью сохранило управление войсками, и блицкриг забуксовал в полосе фронта уже в первый день войны. Командующий Западным Особым военным округом генерал армии Павлов вообще не владел обстановкой в полосе своего фронта. Связь с армиями фронта была полностью потеряна. Вражеские танковые клинья совершали глубокий обход и охват основной группировки войск, и Павлов не имел данных о том, каких рубежей и на какое время они достигли.

       Ну, допустим, Гродно в 15 километрах от границы, допустим внезапным ударом его удалось захватить врагу. Но дальше-то, дальше насколько продвинулись наступающие германские войска?

        Сталина прежде всего, конечно, интересовала обстановка на западном направлении, но именно на здесь, на традиционном пути агрессоров на Москву, была полнейшая неясность.

        Как было приказано Сталиным, Тимошенко через полчаса сделал первый доклад, но он снова касался Южного фронта.

        – Измаил обороняется стойко! Пресечено до пятнадцати попыток врага переправиться через Прут и Дунай. Пограничников успешно поддерживает артиллерия пятьдесят первой стрелковой дивизии генерала Цирульникова.

        В последующие дни в своих докладах Тимошенко всё больше напирал на данные, получаемые с Южного и даже с Юго-Западного фронтов.

        Там действительно дела шли неплохо. Измаил стоял твёрдо. Даже наши войска захватили плацдарм на правом берегу Дуная. Перемышль был захвачен немцами 22 июня, но уже утром 23 июня части 99-й стрелковой дивизии Николая Ивановича Дементьева во взаимодействии с батальонами Перемышльского укрепрайона и пограничниками освободили город и прочно удерживали его вплоть до 27 июня 1941 года. Государственная граница СССР на этом участке была полностью восстановлена. Причём захваченный плацдарм на правом берегу Дуная дивизия удерживала вплоть до 19 июля. И лишь по приказу командования отошла на левый берег. Но всё это было позже, а 23 июня, выслушав доклад о действиях 99-й стрелковой дивизии, Сталин сразу дал указание наградить отличившихся бойцов и командиров, а дивизии вручить орден Красного Знамени. Перемышль стал первым городом, освобождённым от захватчиков в годы войны, а дивизия первым награждённым соединением.

        Но всё это явилось, хотя и знаковым, и очень важным, но всего лишь частным успехом. В целом нарком обороны Маршал Советского Союза Тимошенко и начальник Генерального штаба генерал армии Жуков обстановкой не владели и руководством фронтами практически утратили.

        Сталин вновь потребовал от Тимошенко доложить обстановку в первую очередь на Западном фронте. Тимошенко стал что-то нести несуразное, и Сталин призвал его к порядку. Тимошенко в ответ надерзил…

         Выслушав всё это, Сталин сказал Молотову:

         – Правильно, что выступал сегодня ты, – видимо всё же и у него оставались некоторые сомнения, но теперь он убедился, что был прав, что и отметил: – Я звонил сейчас командующим фронтами, они не знают даже точной обстановки, поэтому мне просто нельзя было сегодня выступать, будет ещё время и повод, и мне придётся выступать не раз.

       Он помолчал и заговорил о первоочередных задачах:

       – Сейчас важно упорными боями сдерживать продвижение противника, а тем временем организовать силами стрелковых и механизированных корпусов, составляющих наш второй эшелон, прочную оборону в глубине полосы действий фронта.

 

       Не добившись ничего путного по телефону Сталин неожиданно для Тимошенко и Жукова приехал в наркомат обороны.

        В кабинете наркома находился Жуков. Оба ощетинились, понимая, что ничего хорошего от подобного визита ждать не стоит.

        Сталин, поначалу демонстрировавший удивительной спокойствие и уравновешенность, не получив никакой информации от находившихся в полной прострации наркома и начальника Генерального штаба, назвал их слепыми котятами.

        Жуков, желая хоть как-то оправдаться, стал что-то говорить о заранее продуманных контрударах Юго-Западного фронта во фланг группировки врага, рвавшейся к Москве по традиционному маршруту: Брест – Минск – Смоленск… Об уничтожении наступавшего врага.

        – Вот и вылетайте в качестве представителя Ставки к Кирпоносу. Он сейчас Тернополе? Заберите в Киеве Хрущёва и езжайте в штаб фронта. Организуйте мощный контрудар!

        Наступила тишина. Что это – смещение с должности начальника Генерального штаба? Жуков встревожился. Его отрывали от руководства войсками Красной Армии. Тимошенко молчал потому, что хоть и стремился лишиться должности наркома и получить что-то тихое и незаметное, не знал, чем всё это может окончиться.

       – Но как же Генштаб? – наконец спросил Жуков.

       Сталин повернулся к нему и, вероятно, хотел сказать прямо, что от вас тут в любом случае толку нет, но сдержался и проговорил мягче:

       – Мы здесь как-нибудь без вас справимся.

       Больше в наркомате обороны делать было нечего. Сталин вернулся в Кремль, в свой кабинет, где в приёмной его уже ждали многие и многие посетители из разных ведомств.

       Войну выигрывают не только на полях сражений, войну выигрывают в конструкторских бюро, научно-исследовательских институтах, на самолетостроительных и танковых (они в основном именовались тракторными) заводах и прочих оборонных предприятиях, войну выигрывают на колхозных полях, на фабриках по пошиву одежды, словом везде, где существует производство, необходимое фронту. Сталину предстояло руководить всем, что служило обеспечением ведущих бои войск. И вот, как оказалось, предстояло руководить войсками, поскольку и этого он пока, увы, не мог поручить в полной мере никому.

 

Бездарность или измена

          

      По приказу Сталина Жуков прибыл на Юго-Западный фронт. Ему предстояло выполнить то, о чём он не раз говорил на совещаниях, что закладывал в стратегические планы – мощными контрударами подсечь основания вражеских клиньев, врезавшихся в советскую землю. Он не раз заявлял о возможности окружения и уничтожения врага путём нанесения мощных танковых контрударов, встречных контрударов. Ну что ж, настала пора перейти от слов к делу. Численное превосходство было на данном направлении на стороне Жукова и Кирпоноса.

   

        Действиями наших войск руководил представитель ставки генерал армии Жуков, который не сумел организовать и провести единое и организованное наступление соединений, позволив тем самым уничтожать их по частям.

       Прибыв в штаб Юго-Западного фронта, он, как водится, узурпировал власть, как обычно стал грубить, угрожать расстрелами и изводить противоречивыми указаниями командующих и командиров всех степеней.

      В распоряжении Жукова было пять мехкорпусов, имевших 2803 танка и подоспевшая танковая дивизия, имевшая 325 танков. Всего 3128 танков, причём весьма значительное количество новых образцов – Т-34 и КВ. Против него действовала 1-я танковая группа в составе четырёх танковых дивизий вермахта, имевшая 585 танков и переданную в распоряжение Клейста ещё одну танковую дивизия, в которой было 143 танка. Итого – 728 танков и 71 штурмовое орудие.

        Именно под командованием Жукова «действия советских мехкорпусов свелись к изолированным контратакам на разных направлениях».

        Как отметили впоследствии историки: «Соединения Красной армии, имевшие на данном участке фронта подавляющее техническое превосходство, не смогли нанести противнику существенных потерь в живой силе и технике, а также оказались не в состоянии перехватить стратегическую наступательную инициативу и изменить ход боевых действий в свою пользу. Тактическое превосходство вермахта и проблемы в Красной армии (плохо налаженная система снабжения танковых корпусов, отсутствие прикрытия с воздуха и полная потеря оперативного управления) позволили немецким войскам выиграть сражение, в результате чего Красная армия потеряла огромное количество танков».

       На 30 июня потери составили 2648 наших танков или 85 процентов всего танкового парка, а немцы потеряли 260 машин.

       Ну и поскольку поле сражения осталось за немцами, то им удалось впоследствии восстановить и вернуть в строй 222 танка. Все подбитые советские танки остались на захваченной врагом территории…

      В целом же Юго-Западный фронт, которому усердно помогал гениальный генерал Жуков, и настрой, которому он создал на последующие дни, за 15 суток войны потерял 4381 танк из 5826 имевшихся на момент начала войны.

       Это было потрясение. Жуков попытался откреститься от всего того, что произошло, обвиняя командование Юго-Западным фронтом и грозя всеми бедами и страстями, которые обрушатся на их головы. После разноса член Военного совета Киевского особого военного округа, теперь уже Юго-Западного фронта, корпусной комиссар Николай Николаевич Вашугин (1900-1941)28 июня 1941 года застрелился.

       Член РКП(б) с 1918 Вашугин добровольно вступил в Красную Армию в 1919 году, начал службу политработником, а в июле 1928 года стал командиром и военным комиссаром стрелкового полка, в 1933 году окончил Военную академию имени Фрунзе в 1933, затем в 1937 был направлен на Высшие стрелково-тактические курсы «Выстрел», после окончания которых был в августе 1937 года назначен командиром 43-го стрелкового полка, а в октябре 1938 года стал сразу членом Военного совета Ленинградского военного округа. Участвовал в советско-финской войне (1939-1940) годов в должности был члена Военного совета 7-й и 15-й армий. После окончания войны вернулся на пост члена Военного совета Ленинградского военного округа. Осенью 1940 года был назначен членом Военного совета Киевского Особого военного округа, с 22 июня – Юго-Западного фронта. Сорокалетний военачальник, деятельный, храбрый, обладавший несомненным опытом, награждённый Орденом Ленина, не мог перенести катастрофы, связанной с потерей огромного количества танков, и покончил с собой. Нельзя оправдать такое решение воина, орденоносца, командира в недавнем прошлом и политработника высокого ранга. Но, наверное, можно объяснить те ужасные переживания, которые свалились на него после страшного и ничем не оправданного разгрома.

      О чём думал он, принимая такое ужасное нечеловеческое решение? Быть может о том, что за несколько дней было потеряно то, что создавалось годами. Прежде всего люди. Невосполнимы людские потери, невосполнимы потери в первую очередь людей, советских людей, одетых в военную форму красноармейцев и командиров танковых войск, предназначенных «гремя огнём, сверкая блеском стали» крушить иноземного ворога, посмевшего перейти границы Советской Родины. А ведь это были не просто советские люди, это были воины, подготовленные к управлению танками, к ведению огня из танковых пушек, к командованию танковыми подразделениями. Насколько подготовлены? Нет, это поражение не давало ответа на такой вопрос. Виновные не командиры взводов, рот, даже комбаты и командиры полков – виновны командиры и начальники повыше, даже много выше.

       Титанический труд народа, обеспечивший обучение и совершенствование мастерства этих воинов, пропал даром. Титанический труд, который заставлял советских людей во многом себе отказывать в предвоенные годы, чтобы подготовить Красную Армию. Всё уничтожено росчерком пера, решением военачальников, наделённых правом командовать, управлять массами войск. Но если на первом месте сама человеческая жизнь, а на втором – высокая подготовка экипажей, подразделений, то есть и третий элемент. Сама боевая техника. Она ведь не упала с неба, она создавалась опять-таки годами и создавалась тоже самоотверженным трудом советского народа, отказывающего себе во многом ради могущества армии.

      И вот, когда эта техника должна была своим количеством, да и качеством тоже, поскольку немало было в советских танковых корпусах новейших танков Т-34 и КВ, принести победу, ибо самые лучшие и храбрые воины, не вооруженные против до зубов вооружённого врага не могут обеспечить этой победы, боевая техника либо ни в чём не уступающая, либо превосходящая вражескую, осталась на поле боя разбитой и сожжённой. 2648 наших танков, то есть 85 процентов от общего количество, имевшегося в распоряжении Жукова и Кирпоноса, руководивших сражением, была утрачена. И всё это против 260 уничтоженных танков врага.

         А ведь превосходство у Жукова и Кирпоноса над Клейстом было колоссальным – 3128 советских танков против 728 танков и 71 штурмовых орудий. Четырёхкратное превосходство! Четырёхкратное! О таком можно только мечтать!

       Как можно такое пережить человеку честному, человеку разумному! Сложно пережить, очень сложно. Не смог он бравурно рапортовать, как это сделал Жуков, возвратившись в Москву, что хотя и не достигнуто полной победы над Клейстом, значительно задержано продвижение его войск! Оставалось только добавить, что за эту задержку подарено Германии, нуждавшейся в любом сырье для ведения войны, 2648 танков на металлолом, на переплавку.

       Задержка продвижения врага?! Что ж, это, конечно, очень важно. Но Сталину далеко не сразу стала известна цена таковой задержки. Соотношения потерь Тимошенко с Жуковым, вполне естественно, постарались скрыть.

 

                                                          ***

      Вот тут так и напрашивается авторское отступление. И не просто, а с публикацией отрывка из воспоминаний настоящего, боевого танкиста, который едва не попал под военный трибунал из-за потери танков.

      С 1982 по 1992 год мне посчастливилось проходить службу в Военном издательстве, в военно-мемуарной редакции и отредактировать свыше 50 книг серии «Военные мемуары» и значительное количество брошюр серии «Рассказывают фронтовики», и воспоминаний, помещаемых в военно-мемуарный сборники «На земле, в небесах и на море». А это общение с десятками авторов-фронтовиков. Среди многих, самых различных рассказов о войне, зачастую по цензурным соображениям не попадавших на страницы выходивших книг, были и такие, которые касались суровых наказаний, предусматриваемых за утрату боевой техники, даже в жестоком бою.

        Предлагаю рассказ полковника Маламуж, который в годы войны воевал и стрелком радистом пикирующего бомбардировщика Пе-2, и стрелком радистом командирского танка в печально известной Харьковской операции, предательски проваленной Тимошенко и Хрущёвым, и командовать взводом в Прохоровском сражении, ещё будучи курсантом танкового училища, и затем командиром взвода и роты до конца войны.

       Отрывок из воспоминаний, который хотелось бы привести, касается того времени, когда лейтенант Леонид Григорьевич Маламуж командовал танковым взводов и за пять дней потерял три танка Т-34, но потерял по вполне объективным обстоятельствам:

       «Наша 4-я танковая бригада 2-го Тацинского танкового корпуса двинулась на Гумбинск, успешно продвигаясь вперёд, так как противник не ожидал прорыва, и к исходу дня остановилась перед Каукеменом для дозаправки и пополнения боеприпасами. Командир батальона поставил мне задачу прикрыть вводом правый фланг батальона, а с рассветом, когда бригада возобновит наступление, занять своё место в боевом порядке.

       Я решил занять позицию на высоте с немецким кладбищем. Послал два танка на высотку с расстояния 150 метров танк от танка, но они не успели дойти и до середины высоты, как оба загорелись и покатили вниз. Кто стрелял, и откуда не засекли. Что делать? Задача поставлена. Надо выполнять.

         На высоте виднелся большой дуб, а кладбище освещалось луной – октябрь.

       Говорю механику водителю:

       – Дуй к дубу!

       А сам дрожу, как бобик зимой – жду удара, но тихо. Стал под дубом. Тихо. Задаю себе вопрос, почему не стреляли?

       Вдруг докладывает наводчик орудия, что впереди уступом стоят два Т-34 фронтом на батальон, а к нам бортом, а на башне сидят танкисты.

       Что делать? Бить по своим – расстреляют. Почему же они подожгли мои два танка, если свои? Если свои, то почему стоят фронтом на своих? Почему не подожгли меня? Сто почему, и ни одного ответа. Докладываю по радио – комбат молчит.

       Решаю сам пройти пешком метров 500 – 600 по кладбищу, подкрасться к этим танкам и разобраться, что к чему. Экипажу приказываю зарядить орудие бронебойным снарядом. Если после моего окрика танкисты спрячутся в танк, то стрелять по танкам без моей команды.

       Подкрадываюсь к танкам и «ласково» окликаю их. Они прячутся в танки, и тут же мой наводчик выстрелил. Один из танков загорелся. А пока я добежал до своего танка, были сожжены оба немецких танка. Оказалось, что это были две немецкие «Пантеры», которые были с виду почти точной копией нашей тридцатьчетвёрки, скопированной гитлеровцами.

       Докладываю командиру батальона – опять молчит. Потом уж я узнал, что танкисты сгоревших танков взвода, оставшиеся в живых, доложили командиру батальона, что сгорели все, в том числе и командирский танк, а командир взвода Маламуж, то есть я, погиб. Когда же я утром вернулся в батальон, то вся моя рота кричала «Ура!». Все любили меня за доброту, юмор и балагурство.

       Вот такие бывают случаи на войне. В этой же Гумбининской операции был и такой случай».

 

      Отвлекусь! Как видим, лейтенант Маламуж уничтожил два немецких танка! Это отличный результат! Если бы каждый даже не танк, а взвод танков из той танковой армады, которую посылали в бой генералы армии Жуков и Кирпанос уничтожили по два немецких танка, успех был бы на советской стороне…

      Но и с лейтенантом Маламуж едва случилась беда…

 

       «Часа через два наступления, в очередной атаке мой танк подбило, танк не сгорел, но был не боеспособен, и меня пересадили на другой танк, где погиб лейтенант Шишов Коля.

       Около 16 часов, встретив ожесточённое сопротивление Герингской дивизии немцев, мы остановились. Подъехал командир бригады полковник Лосик, остановился возле меня и говорит:

       – Ну ка, атакуй-ка на большой скорости впереди лежащую рощу.

       А я ему:

       – А немцы там есть?

       Он:

       – Вот я тебя и посылаю, чтобы узнать, есть ли они, и разведать огневые точки противника.

       Я на танке проскочил метров 100 – 150 и получил два снаряда – один в лоб, другой в гусеницу. Выскочили из башни все, но механик-водитель Горбушин остался в танке. Танк с механиком-водителем сгорел».

 

      Вот так… Один танк потерян в бою, а второй – второй по приказу полковника Лосика вызвал, можно сказать, огонь на себя и заставил врага обнаружить свои позиции.

 

       «К вечеру дали третий танк. Даже не знаю, вместо кого.

       У нас в бригаде была такая поговорка:

       – Танкист, чего смеёшься?

       – Танк сгорел?

       – А почему плачешь?

       – Другой танк дали!

       Так и со мной случилось. Не успел убыть в тыл бригады, как получил очередной танк...

      Я выполнял задачу по поддержке пехоты нашей мотострелковой бригады. Получив распоряжение возвратиться в свою роту, повёл взвод кратчайшим путём и попал под минометный огонь врага. Одна из мин упала на трансмиссию танка, разворотила защитную сетку и пробила правый радиатор. Вентилятор двигателя гнал воду, но я до роты добрался.

       Я доложил командиру роты, что дальше двигаться не могу. Танк можно было только буксировать или взорвать. Ротный послал к комбату, который выслушал, но ничего не решил, а направил к заместителю командира бригады по бронетанковой технике.

       Все разводили руками, а колонна, между тем, уже приготовилась к движению, так как вся авиация фронта уже начала бомбить немцев, обеспечивая наш выход. Вижу, что всем не до меня, все отводят виновато глаза и уходят на прорыв, оставив мой танк с экипажем. В танке осталось 7 снарядов, 3 пулемётных диска, автомат и 5 гранат Ф-1.

       Ситуация же для меня сложилась такая: если танк подобьют немцы, а я как-то выйду из окружения, то меня расстреляют, а остальных членов экипажа отправят в штрафбат, посчитав, что мы взорвали танк. Оставалось одно – драться до последнего снаряда и умереть, к животу приложив гранату.  

       Страшно не было, а было обидно, что так обошлись со мной. Но командиров моих тоже можно было понять – каждый спасал свою жизнь, а война ожесточила сердца, многих сделав бессердечными.

       В голове промчалась короткая жизнь, промелькнули лица родных и близких. Так, наверное, и у членов экипажа. Вдруг докладывает наводчик оружия:

       – В прицел вижу пехоту противника.

       Я командую:

       – Осколочным! Без колпачка!

       Это чтобы больше поразить пехоты.

       А, между тем, уже тщательно прицелившись, наводчик докладывает, что это наша пехота.

       К танку подошли 6 человек автоматчиков и спрашивают:

       –  Товарищ лейтенант, вы ждёте нас?

       Оказалось, что они ночью были в боевом охранении, а когда роты и батальон ушли, их забыли – потом спишут, как боевые потери.

         В это время мой взгляд остановился на бидонах для молока, которые стояли у коровника, так как у каждого фольварка были у местных хозяев коровы, гуси, свиньи и озеро.

        Мелькнула дельная мысль… Приказал пехотинцам взять каждому по бидону и бегом к озеру, чтобы набрать воды и к танку, а наводчику развернуть башню и открыть люк над мотором. Залили 3 бидона воды в радиатор и заполнили бидоны снова по три на каждый борт. Автоматчики сели на броню, и мы двинулись вперёд, догонять бригаду. Механику-водителю приказал, как будет 100 градусов воды сразу останавливать машину.

       Так, непрерывно подливая воду, и ехали, пополняя бидоны водой по пути в попадающих ручейках, болотцах. По дороге встретили несколько подбитых танков противника и раздавленных орудий и миномётов. Немного оживились. Каждую минуту готовы были открыть огонь из пушки. Десант тоже приготовился для ведения огня из автоматов. Так ко второй половине дня я и догнал свои главные силы, которые готовились к прорыву закрытой немцами нашей бреши.

       Увидев у меня на танке чёрных и мокрых автоматчиков, командир роты капитан Белезий поприветствовал меня сжатием рук, а потом показал большой палец. Остальные экипажи роты виновато приветствовали меня, так как для них я уже был покойник. 

       В прорыве я уже не участвовал. Позже танк отбуксировали в ремонт, и на следующее утро я уже занял свой боевое место в обороне. Но противник нас не беспокоил. Дня через два за мной приехал на мотоцикле старшина из особого отдела бригады (СМЕРШ) и повёз меня в тыл за 6 километров к «контрикам».

       Помнится, захожу в землянку и вижу: сидят три морды и девка писарь. Спрашивают:

       – Ну, лейтенант, доложи нам, как ты умудрился за пять дней сжечь три танка? А один танк ведь стоит полмиллиона рублей!

       Меня этот вопрос взмутил до глубины души, и я вспылил. Заявил:

       – Прежде чем такие вопросы задавать, надо побывать там, где бой идёт и умирают люди, а не прятаться за 5 – 6 километров в землянках. Я горел на глазах у командира бригады.

       Высказав всё это, послал их, этих «вояк», на три буквы, с пристуком повернулся и пошёл к выходу. Этот короткий путь для меня показался вечностью, так как я ожидал пулю в спину – от этой сволоты можно было ожидать, что угодно, но обошлось, и я пешком потопал до района обороны батальона.

       Дело в том, что «контрики» искали виновных, то есть стрелочников, так как задачу корпус и бригады не выполнили, а технику и личный состав потеряли. Всего в корпусе расстреляли человек двенадцать, в том числе и моего товарища лейтенанта Гришу Закордонца. Его танк подбило, но танк не сгорел, а экипаж и раненый Закордонец его покинули.

       Вскоре после «встречи» с «контриками» во фронтовой газете «За славу Родины» появилась статья Ильи Эренбурга – фронтового в ту пору корреспондента: «Как воюет комсомольский экипаж», и ещё спустя некоторое время за эту операцию мне вручили орден Отечественной войны».

 

      Спасло чудо! Но ведь чудо случалось не всегда.

      Вот уж поистине можно перефразировать известную поговорку: убийство одного человека – преступление, убийство миллионов – статистика. Так и здесь: потеря одной машины в бою – преступление. Потеря 2648 танков – неудача в сражении.

Отход

   

     Два дня удерживал свой район обороны стрелковый батальон капитана Теремрина, как удерживали свои районы и другие батальоны, потрёпанные ещё во время бомбёжки военного городка, два дня удерживал участок обороны стрелковый полк полковника Рославлева. Два дня удерживал свой участок обороны и полк – сосед слева. Но враг ударил в стык со стрелковой дивизией, полоса обороны которой проходила севернее. Ударил сильно, используя большое количество танков. Соседняя дивизия, поднятая по тревоге, когда уже сыпались бомбы и рвались снаряды, так и не успела прочно занять позиции, понесла значительные потери и не сумела сдержать натиск врага.

      Мало того, в этом соединении в большинстве своём были призывники из прибалтийских республик, призванных после их присоединения к СССР. Там, увы, далеко не все были сторонниками такого присоединения. Доходило до того, что в некоторых подразделениях красноармейцы, к которым можно было вполне применить термин «так называемые», убивали командиров и разбегались под ударами немцев.

       Гитлеровцы обошли дивизию Овчарова справа и пришлось выдвигать полк второго эшелона на угрожаемое направление, чтобы прикрыть полки первого эшелона и обеспечить им возможность вести бой с противником, наседающим с фронта.

       Овчаров провёл ряд контратак и восстановил положение в полосе дивизии, но часть сил пришлось отвлечь на занятие круговой обороны, поскольку враг был уже в тылу дивизии. По предвоенным тактическим нормативам стрелковая дивизия оборонялась в полосе 8-12 километров по фронту и 4-6 километров в глубину.

       Враг рвался вперёд, в его задачу входило продвижение на большую глубину с целью глубокого охвата и обхода основной группировки Западного Особого военного округа, превратившегося с началом боевых действий в Западный фронт. Тем не менее атаки на позиции дивизии не прекращались, а потому и потери множились, и боеприпасы расходовались, а пополнить их было неоткуда. Склады дивизии подверглись авиационным и артиллерийским ударом и значительно пострадали.

       На третьи сутки натиск не ослабел, хотя было ясно, что основные силы врага уже глубоко в нашем тылу и что ударные танковые и моторизованные соединения рвутся на восток. И вот именно в эти третьи сутки боёв сначала к командирам полков, а от них к командиру дивизии пошли доклады о том, что боеприпасы на исходе.

       Рославлев понимал, что настала пора принимать сложное решение, пора брать на себя огромную ответственность – оставить позиции и пробиваться к своим. Дивизия поредела, поредел и штаб. Ещё при бомбёжке погиб начальник штаба дивизии, тяжёлое ранение при налёте уже на командный пункт получил начальник политотдела. Пришло сообщение и о гибели двух командиров полков. Погибли комбаты, ротные, взводные командиры…

       Истекал день 24 июня – третий день войны. Опускалась ночь, которая давала передышку. Уже было замечено, что гитлеровцы укладывались на ночной отдых. Но начинали боевые действия рано.

       Перед фронтом дивизии всё стихло.

       Вот уже исчезли из глаз деревья на взгорке, лишь силуэты проступали на фоне светлого неба.

        Овчаров попросил позвать к нему своего заместителя полковника Круглова. Одновременно велел отправить связного к полковнику Рославлеву, которого тоже вызвал к себе на командный пункт дивизии. А пока заговорил с заместителем:

        – Вот что, Иван Анисимович, принимаю решение прорываться к своим. Всю ответственность за оставление позиций беру на себя. Иначе завтра к исходу дня мы останемся без боеприпасов и тогда… Ну сам понимаешь!

       – Согласен с вами, товарищ генерал. Похоже, что немцы прорвались глубоко. Час назад подобрали раненого лётчика. Сбили над нами. Он сказал, что сегодня немцы вышли на подступы к Минску. Я как раз собирался вам доложить об этом.

        – К Минску! Не может быть. А город?

        – Ну город-то им, конечно, не взять! – уверенно заявил Круглов. – Всё ж столица Белоруссии!

        – Ну что ж, видно в ближайшее время контрудара на нашем направлении не будет, – сказал Овчаров. – Значит, решение правильное. Будем прорываться. А я смотрю с фронта натиск ослабили. Думаю, что завтра нас будут утюжить снарядами и бомбами. Словом, надо немедленно уходить в леса!

        Он подошёл к карте, пригласил к ней Круглова.

        – Поезжайте, Иван Анисимович в полк второго эшелона. Его назначаю в авангард. В арьергарде будет полк Рославлева. Ну а в полку второго эшелона командир погиб, заместитель у него молодой, только назначили, начальник штаба – тоже недавно выдвинут. Помоги им. На все сборы четыре часа! В два часа ночи начинаете движение. Вряд ли немцы будут ожидать удара. Отдыхают по ночам.

        Он посветил фонариком на карту. Отдых отдыхом, но кто знает, не пролетит ли ночной разведчик. В палатке полумрак.

         – Участок прорыва: развилка дорог – угол леса Хвойный. После прорыва выдвигаться по маршруту развилка лесных дорог, домик лесника, – карандаш замер на обозначении железнодорожной станции, с которой должны были уезжать семьи командных кадров дивизии, в том числе и его супруга с маленьким сыном и дочерью. – Нет, станцию лучше обойти. Тут обозначены лесные тропы…

       – А как же машины?

       – Автотранспорт вывести из строя. До развилки лесных дорог можно использовать, а дальше… Дальше по проходимости. Там, где не пройти, там и вывести из строя. И организуйте разведку. Самую тщательную! Возьмите с собой в полк наших дивизионных разведчиков. Выберите самых лучших. Снабдите радиостанцией. Но радиостанция только для экстренной связи, для доклада о внезапной встрече с крупными силами противника. Все доклады связными. Мы должны знать всё, что делается впереди. Всё! Моё место в колонне основных сил дивизии.

       Уточнили ещё целый ряд важнейших моментов и стали прощаться.

        – Если бы хоть примерно знать, где наши, – сказал полковник Круглов. – Сколько нам идти до них…

        – Вы уже поняли, что я выбрал направление на расположение командного пункта нашего стрелкового корпуса, – сказал Овчаров. – Вдруг они ещё на месте, ещё держатся…

        Проводив Круглова, генерал Овчаров вышел из палатки. Тишина. Такая тишина, что не верилось, что идёт война. Не где-то идёт, а здесь, именно здесь, что совсем недалеко проходят позиции гитлеровских войск, обложивших дивизию и, как видно, готовящихся приступить к её полному уничтожению.

        Посмотрел на часы. Сколько потребуется Рославлеву, чтобы добраться верхом по ночной дороге. Рославлев был отличных наездником – сказывались годы и первой империалистической и гражданской войн.

        Задача полку Рославлеву предстояла едва ли не самая сложная. Если полк, назначенный в авангард, вполне мог вырваться из кольца и углубиться в лес – а леса в этой местности глухие и бесконечные, – то Рославлеву нужно было идти уже по растревоженному муравейнику, а то, быть может, и подвергаться артобстрелам и авиационным ударам, если они действительно назначены на завтра.

        Прискакал Рославлев, легко спрыгнул с коня, отдал поводья ординарцу и доложил:

        – Товарищ генерал, по вашему приказанию прибыл!

        – Ну, здорово дружище, – по-братски, по-кадетски, обняв его и прибавив: – Рад видеть живым и невредимым.

        – Что нам, старикам, сделается!? Почитай вторую войну в этих краях встречаем. Чувствую, звал не случайно?

        – Да, дорогой мой, немцы на подступах к Минску. Мы в их глубоком тылу. Боеприпасы на исходе! Если ещё сутки простоим, то и воевать будет нечем. Словом, принял решение прорываться к своим! Круглова отправил в полк второго эшелона – он пойдёт в авангарде. Тебе самое сложное – прикрывать отход дивизии. Арьергард!

        – Есть, товарищ генерал! Будем прикрывать!

        – Пойдём к карте! Поставлю задачу и поспеши в полк. Авангард выходит через четыре часа, в два ноль-ноль. Прорваться надо на рассвете, пока они ещё не очухались. Ну а тебя хочу предупредить… Не нравится мне поведение немцев. Натиск ослабили, чего-то ждут. Как думаешь, чего? Начнут нас утюжить?

        – Полагаю, что уже подтянули тяжёлую артиллерию и приготовили авиацию, чтобы завтра устроить молотилку и покончить с нами, так что решение верное. Придётся отходить.

        – Вот-вот! Против бомб мы бессильны! Что мы там можем зенитными пулемётами в полках, да двенадцатью зенитными пушками дивизионными. Командный пункт прикрыть? А при массированном налёте? Когда будут утюжить нас? Так что прорываемся к своим. Твоя боевая задача…

        Сделав необходимые пометки на своей рабочей карте командира, полковник убрал её в планшет и, попрощавшись, поспешил в своей стрелковый полк, по-прежнему твердо занимавший участок обороны.

       Овчаров отдал распоряжения комсоставу штаба дивизии, приказал оповестить все подразделения о том, что завтра начинается выдвижение в тыл.

       Поговорил и с заместителем начальника политотдела, исполняющего должность начальника. Ведь нужно было разъяснить решение, поставить задачи активу. А то ведь как же так? Стояли насмерть, да и приказы были одни – стоять насмерть. И вдруг…

        Как же жалко было покидать прекрасно оборудованную полосу обороны, как жаль оставлять подготовленные заранее участки обороны полков, прекрасные батальонные районы обороны. Вон ведь – четыре дня стояли. И хотя крупные силы танков прорвались и ушли на восток, но пехоту сдержали. Где уж там танкисты себе пехоту нашли, кто знает. Может с других направлений подмогу эту им перебросили, но через дивизию Овчарова враг не прошёл.

        Да, прорыв был невероятной силы. Одновременная атака по всему фронту полосы дивизии. Давление примерно равное на все участки полков. А с большака – танки. Масса танков. Сколько их было? Никто даже не сосчитал. Развернулись в предбоевой порядок и даже не перестраиваясь в линию пошли вперёд, смяли оказавшийся на пути опорный пункт, снова выстроились в походные колонны уже в тылу дивизии и ушли в глубь нашей территории.

       Как тут считать? Выполнила дивизия задачу или не выполнила? Она остановила такие силы, которые по своим штатным нормативам не могла остановить, но остановила. Но танки? Их было слишком много! Слишком! Они настоль рвались вперёд, что их даже не интересовали ни тылы дивизии, ни лежащий чуть в стороне полуразрушенный дивизионный городок. Вперёд и только вперёд. Почерк Гудериана? Может быть. Овчаров не знал, чьи танковые силы наступали на этом направлении. Просто он читал теоретические стать и книги этого танкового генерала Вермахта.

       Изучил он и историю прорыва армады немецких танков через Бельгию и другие лоскутные страны Европы во Францию.

       И вот стало известно, что враг уже у стен Минска!

       Ну что ж, скорость, не многим уступающая скорости движения грузового транспорта по магистралям. Не единичных автомобилей, а именно колонн грузовых машин. Это что же? Нигде и никакого сопротивления? Не хотелось в это верить. Но раненый лётчик утверждал, что немцы вышли на подступы к столице Белоруссии.

       Овчаров ждал хоть каких-то известий от старшего командования, ждал какого-то чуда – мощного танкового контрудара, например, но ожидания оказались напрасными.

       Истекали третьи сутки, и в полосе дивизии была тишина. Он понимал, что тишина перед грозой. Не станут же немцы мириться с тем, что у них в тылу твёрдо стоит на позициях целая красная дивизия.

       Его окликнули из темноты. Он услышал знакомый и родной голос. Это была дочь Людмила. Она пришла вся в походной экипировке. Через плечо – сумка с красным крестом. Проводил её военврач из медсанбата, располагавшегося неподалёку от командного пункта.

        – Товарищ генерал-майор, командир медсанбата приказал фельдшеру Людмиле Овчаровой быть во время прорыва при вас.

       Фельдшеру? Сказала именно фельдшеру, а не военфельдшеру, ибо военфельдшер – воинское звание. А Людмила – она ещё и не врач, но уже и не просто студентка, а почти выпускница. Значит, может считаться фельдшером. Ну не медсестра же.

       – Хорошо! – кивнул Овчаров.

       Он отправил Людмилу в медсанбат сразу после того, как она вернулась в дивизию. Понимал, что в медсанбате каждые руки медика скоро будут на вес золота. Ну а на марше? Что ж, пусть будет при нём. В штабе тоже могут появиться раненые. В таком виде боя, который предстоял, нет тыла, и все равны перед ранением и смертью.

       – Отдохни перед дорогой, – сказал он дочери. – Скоро выступаем.

       – Как скоро? – попыталась уточнить она.

       – Примерно через три-четыре часа выступаем.

       Точное время назвать не мог. Никому не было известно, сколько его, этого времени, потребуется полку второго эшелона, чтобы прорвать фронт окружения. Надеялся, что потребуется немного, но… Надо ведь предстояло ещё и выставить заслоны, чтобы гитлеровцы не могли снова замкнуть кольцо.

      Такой вид боя сложен, сам бой непредсказуем. Нужно прорвать фронт, а затем начать вывод под прикрытием с фланга не только боевые, но и тыловые подразделения, в том числе и медсанбат, заполненный ранеными за четыре дня боёв, ранеными, которых некуда было эвакуировать, ведь в обычном виде боя после оказания квалифицированной медицинской помощи, согласно разработанной тактике действий немногие раненые остаются на лечение в медсанбате. Большая часть эвакуируется по установленным этапам сначала в госпитали армейские, а затем и в тыловые военные госпитали.

        – А ты что не отдыхаешь? – спросила Людмила.

        – Мне, доченька, не до отдыха. Особенно в эту ночь. Ещё очень много дел, очень много. Ступай, приляг на мою походную кровать. Не хотелось бы думать об этом, но, увы, и тебе работы в ходе прорыва хватит!

        – Будут бои?

        Генерал горько усмехнулся:

        – Теперь всегда бои. Война! Ну иди, отдохни.

        Овчаров оставался на командном пункте вплоть до самого доклада своего заместите, который сообщил через делегата связи о начале выдвижения к хорошо разведанным вражеским заслонам:

        – Разведчики доложили, что у немцев тишина. Часовые выставлены, но остальные спят. Приказал без шума снять часовых и уничтожить противника на участке прорыва.

        Пока связной добирался до командного пункта, прошло какое-то время. И вдруг с того направления, в котором выдвинулся полк, раздались выстрелы. А через минуту уже загрохотало всё на довольно широком фронте, на всём фронте прорыва.

        Удивительно, но, когда послышался шум боя, как-то сразу стало спокойнее на душе. Началось, началось! А ведь ожидания – тяжелей, неизмеримо тяжелей!

       

       Грохот боя, приглушённый расстоянием, услышал и Теремрин, уже спешивший на командный пункт полка по срочному вызову полковника Рославлева.

       Рославлев был немногословен:

       – Товарищи командиры! Нам приказано прикрывать отход дивизии. Вы слышите шум боя?! Это полк второго эшелона, прорывая фронт окружения. Полк второго эшелона – авангард. Мы с вами – арьергард. Слушайте боевые задачи…

        Батальону капитана Теремрина полковник Рославлев приказал замыкать колонну полка.

        – Вам необходимо выделить тыловую походную заставу. Назначьте наиболее подготовленную роту с наиболее грамотным командиром! Думаю роту.., – Рославлев сделал паузу…

       Теремрин назвал роту и фамилию командира.

       Рославлев после небольшой паузы кивнул:

       – Согласен. Командир достойный. Вы понимаете всю ответственность и сложность, стоящих перед ним задач.

        – Так что, понимаю…

        На этом краткая постановка задач закончилась.

        – Все свободны. По местам! – приказал Рославлев. – Выступаем через час. Нужно успеть до рассвета. С рассветом может начаться артобстрел, ну и авианалёт.

 

       Утро очередного дня марша на восток батальон Теремрина встретил в движении по едва заметному просёлку в лесном массиве. Где-то в километре южнее почти параллельно пролегал большак. Но и идти по большаку было опасно. Велика дивизия, всё ещё велика, несмотря на значительные потери в боях, но и леса на пути немалые, бесконечные леса. Прорвались, вырвались из окружения, добрались до лесов сплошных и вынуждены были расстаться с техникой. Не пройти ей по лесным дорогам, да и горючее закончилось. Выручали лошадки, выручал самый обыкновенный и проверенный гужевой транспорт. Тут и «горючего» – корма для лошадей – везде вдоволь.

       Шли за своим полком, прикрывшись тыловой походной заставой и высылая на угрожаемые направления боковые походные заставы. Теремрин требовал поддержания постоянной связи посыльными.

       Двигались преимущественно ночь, да вот только ночи в конце июня совсем короткие. Много не прошагаешь. Помогало то, что немцы воевали в первые дни строго по расписанию. И подъёмы устраивали не так уж и рано. Конечно, по лесным чащобам можно было двигаться и днём, но нет-нет да появлялись немецкие воздушные разведчики. Так что лучше было не рисковать. Днём всё замирало. Части и подразделения ощетинивались сторожевыми заставами. А в тот день незадолго до дневного отдыха командир боковой заставы, передвигающейся вдоль большака, прислал связного.

       Красноармеец был взволнован. Доложил довольно эмоционально:

       – Товарищ капитан, по большаку немцы колонну пленных наших гонят. Большую колонну. Примерно до батальона. А конвой невелик. С десяток автоматчиков с собаками на полках по обе стороны, да человек десять на двух подводах за колонной едут. Третья подвода, видимо, с разным имуществом.

       Доклад обстоятельный. Теремрин выслушал и, подвинув планшет, раскрыл рабочую карту. Нужно было прикинуть, что там у этой колонны впереди, на маршруте. Посмотрел… дорога делала дугу, загибаясь на север и пересекала речку с обозначенным на карте деревянным мостом.

       – Отбить бы их, товарищ капитан. Командир взвода с тем и послал. Разрешите?

       – Нет, взводом здесь не справиться. Своих же перебьём. Тут нужен чёткий план…

       Замысел боя сложился быстро. Используя изгиб дороги по хорде быстро выдвинуться к посту и там устроить засаду.

        – Командиру взвода передай. Ничего не предпринимать. Выполнять поставленную задачу. Я возьму одну роту и решу этот вопрос.

        Продумав ещё раз всё до деталей, отправил донесение командиру полка. Этакое серьёзное без его разрешения предпринимать нельзя.

         Связной ускакал на лошади к командиру полка, а Теремрин вызвал единственного оставшегося в строю штатного командира роты – остальными ротами уже командовали взводные, заменившие погибших ротных.

         Растолковал замысел: быстро выдвинуться к мосту, замаскироваться и приготовиться к бою. Одновременно поставил задачу сапёрам приготовить всё необходимое для подрыва моста.

         – Всё! Задачи уточню на месте.  

         Оставалось дождаться связного, посланного к командиру полка. Вскоре тот прискакал и протянул тот же самый листок, на котором Теремрин написал свою докладную. Рославлев ответил коротко:

         – Утверждаю! Связь посыльными держать со штабом полка постоянно.

         Броском выдвинулись к мосту. Прежде всего Теремрин уточнил задачу сапёрам, предупредил:

         – Постарайтесь рвануть так, чтоб свои не пострадали, но, чтобы повозки с их резервом полетели в реку. С вами пойдёт пулемётчик. Он довершит дело. Сигнал для взрыва не устанавливаю. Рванёте, как колонна пройдёт мост. Теперь вам задача, старший лейтенант, – обратился он к командиру роты и уточнил всё, что необходимо.

      Быстро замаскировались в мелколесье на берегу. Стали ждать.

      «Только бы какая-нибудь часть не показалась на дороге! – думал Теремрин. – С этими-то легко справимся и без потерь среди пленных».

      Вскоре появилась колонна. Она двигалась медленно. Конвоиры особо и не подгоняли, видно, и самим не хотелось спешить. Чем не прогулка на природе! Пленные брели спокойно, уныло. О побеге и не помышляли. Во всяком случае, не видно, чтоб помышляли. Вот и лес. Немного насторожились, но немного. В первые дни войны лес немцев ещё не пугал, ещё не познакомились с партизанами.

        Голова колонны втянулась на мост. Впереди шествовал рослый белобрысый головорез с автоматом на шее и с засученными по локоть рукавами. По-хозяйски шествовал, как по своей земле. Но нет, не была и не могла быть эта земля его землёй…

      Понуро брели наши бойцы и командиры. Было им о чём подумать. Только война началась – и сразу в плен попали. Что там ждёт, в германской неволе?

       Поскрипывал мост, а под мостом манила река своей свежестью. В такую-то жару она особенно привлекательна. Но куда там. Всё кончено. Надолго, если не навсегда.

      Наконец замыкающий ряд колонны пленных ступил на землю. И вот на мосту оказались первые две повозки. Расслабились немцы, даже дистанцию не выдерживали. А и то?! Какая дистанция? Вряд ли она для повозок предусмотрена. Для танков и бронетранспортёров – другое дело. Да и шли то по захваченной земле, шли, ещё не зная, что не их эта земля и никогда не будет ихней.

       Теремрин вскочил на ноги и твёрдым шагом на опушку. Остановился и поднял руку, призывая ко вниманию. Немцы сразу и не поняли – в плен что ль сдаётся?! А почему одна рука? Так может ранена вторая. Колонна продолжала движение, но три конвоира отделились от неё и взяв автоматы наизготовку, направились к Теремрину.

       И тут он громогласно скомандовал:

       – По моей команде всем лечь!

       У хорошего комбата голос, что мегафон, должен быть на километры слышен!

       Немцы даже остановились, не поняв, что он сказал. И тут же новая команда:

      – Ложись!

      Теремрин тут же прыгнул в ложбинку, на ходу выдернув пистолет из кармана – не с кобурой же идти на немцев – и выстрелил в одного из конвоиров.

       Тут же, как и было условлено с сапёрами, прогремел взрыв. Повозки с немцами полетели в реку. Их мгновенно выкосил пулемётчик, специально для того и назначенный. Стреляй не хочу. Наших то в реке под разрушенным мостом нет. А вот по конвоирам стреляли в основном снайперы. Дружный залп мог и своих задеть.

        Всё было закончено в считанные минуты.

       Теремрин встал и скомандовал:

       – Всем в лес! Сейчас на ходу разобьём на подразделения…

       К нему подбежал капитан. Петлицы на месте. Видно, в плен попал недавно:

       – Не нужно разбивать. Здесь почти весь строительный батальон.

       И громко скомандовал:

       – В лесу разобраться по ротам и взводам. Всем слушать приказы капитана…

       И после этого на ходу – потому что и Теремрин и его подчинённые уже были в лесу на дороге, которая вела к основным силам батальона и полка, –объяснил:

       – Мы же строители. Возводили укрепления на новой границе. Нас и взяли тёпленькими. Мы ж без оружия работали. Эх, было бы оружие, разве дались в руки!

       – Будет оружие! – сказал Теремрин. – Кто у вас старший?

       – Я, начальник штаба батальона капитан Стрельцов. А комбата и других старших командиров немцы сразу отделили и куда-то увезли.

        Вот так… Появившиеся впоследствии сплетни о том, что бойцов посылали в бой с лопатами и кирками, просто извращение фактов. Их никто в бой не посылал, просто по той же причине, что о нападении не было сообщено, даже линейным частям, ничего не сообщили и строителям. А они

«были вооружены» только шанцевым инструментов, а потому сразу оказались в плену у гитлеровцев.

        А ребята оказались боевыми. Не робкого десятка. Многие из них не кинулись сразу в лес спасаться, а собрали оружие конвоиров.

       Рославлев, получив доклад Теремрина о быстротечном победоносном бое, сам прибыл в батальон, расспросил о том, как провели освобождение, поговорил с командиром строителей.

       – Батальон ваш вооружим, только сначала хотел бы побеседовать с командирами. Соберите-ка мне их… Нет, не сейчас, а во время привала. Сейчас надо уходить поглубже в лес.

        Выяснилось, что немцы, захватив в плен строителей, ещё не успели проверить документы, чтобы выяснить, кто есть кто. Срочно заинтересовали их только старшие командиры. Фортификация! Наверное, были вопросы по оборонительным сооружениям. А остальных отправили на сборный пункт. Даже конвой назначили не слишком большой. Не привыкли ещё к советским военнопленным, не поняли, что это не европейские вояки, спешивший поскорее сдаться и уцелеть.

       У всех были на месте и командирские книжки и солдатские и даже партбилеты.

      – Отдельным подразделением вас ведь, наверное, использовать нельзя, – сказал он капитану. – Вы ж воевать-то не учились.

      Капитан усмехнулся:

      – Только самую малость. Начальное упражнения стрельб, подъём по тревоге, правила пользования противогазом, ну и всё…

      – Придётся распределить по батальонам. У нас как раз нехватка людей. Потери! Война!

      – Разрешите лично мне в батальон к капитану, который освободил нас из плена?

      – Нет. Вас я направляю в распоряжение инженерной службы полка! – решил Рославлев. – Отберите наиболее подготовленных к сапёрным делам. Есть такие?

       – Так точно, конечно, есть.

       Капитан говорил вот с этакими полувоенными дополнениями. Там, где достаточно сказать «есть», обязательно прибавлял что-то дополнительно. Ну и так далее. Было ясно, что он хоть и военный, да не совсем – оно слово строитель. Но и таковые специалисты ох как были нужны армии, да и дивизии при выходе из окружения они не раз могли пригодиться, ведь впереди реки, множество рек. А кто как не военный строитель может быстро соорудить переправу!?

       Капитан-строитель тепло попрощался с Теремриным, крепко обнял его со словами:

       – Век не забуду! Даже представить страшно, что с нами было бы?

       Впрочем, чтобы было бы на самом деле, в ту пору никто ещё себе до конца не представлял. В те дни ещё не все знали, как гитлеровцы проводили обработку пленных.

       Подъезжали к колонне эсэсовцы. Останавливали, поворачивали направо или налево. И начиналось:

       «Выйти из стоя комиссары и евреи!»

       Обычно в ответ – тишина.

       Тогда начинался обход с собаками, рвущимися с поводков. Эсэсовцы сами выбирали евреев, ну и угадывали комиссаров, даже если те успевали сорвать с рукавов красные звёзды. Следы-то оставались.

       Всех, кто был отобран, отводили в сторонку и на глазах строя пленных расстреливали.

       Лишь 1 августа 1941 года было внесено изменение в ношение формы одежды. Звёзды на рукавах были отменены как демаскирующие. И снайперам они подарок, да и в плену сложнее затеряться среди красноармейцев. А между тем, комиссары, вот этак затерявшись, зачастую организовывали побеги из лагерей военнопленных, особенно на начальном этапе, когда пленных собирали в пока ещё необорудованных лагерях. Даже не лагерях вовсе. Огораживали колючей проволокой участок местности, ставили вышки с пулемётами. И всё. Не кормили, не поили, никуда не выпускали. Морили голодом и летним зноем.

       

      

Глава двадцать пятая. Кремль. 28 июня 1941 года

 

       С утра 28 июня 1941 года Сталин не получил ни одного вразумительного доклада из наркомата обороны об обстановке на Западном фронте. По другим фронтам доклады становились всё более понятными и вразумительными, а с Южного фронта шли даже добрые вести, столь необходимые в это сложное время.

      По поводу обстановки на Западном фронте, Тимошенко отвечал путанно.

       – Что происходит на Минском направлении? Вы хотя бы это знаете? – конкретно спрашивал Сталин.

      Тимошенко отвечал:

      – С юга к Минску рвётся сорок седьмой моторизованный корпус второй танковой группы. Двадцать шестого июня он занял Барановичи.

       Сталин перебил:

       – Барановичи!? Это всего полтораста километров до Минска! Почему вы до сих пор молчали? Какие меры приняты?

       Тимошенко запинался. Он не знал, как отвечать. Предстояло доложить ещё более неприятное:

       – Меры принимаются… Но двадцать седьмого июня немцы захватили Столбцы, а сегодня утром – Дзержинск!

      От Столбцов до Минска по шоссе было 78 километров, а по прямой – 72! От Дзержинска до Белорусской столицы – 40 километров.

      Тимошенко поспешил доложить:

      – Я отдал приказ Минск ни в коем случае не сдавать, даже при угрозе окружения. Севернее Минска контратакует немцев, захвативших Остошицкий городок, сотая стрелковая дивизия!

      – Остошицкий городок в двадцати пяти километрах от Минска! – резко бросил Сталин: – В двадцати пяти!

      Тимошенко молчал. Что он мог ещё добавить, если уже поступило сообщение о том, что контратака дивизии отбита и городок остался в руках немцев. Там уже находилась 24-я танковая дивизия вермахта.

       Будучи проницательным, тонко чувствующим, когда человек лжёт, а когда говорить правду, Сталин понял: что-то не так на Западном фронте, да что уж там – с самого начала войны всё было не так, но теперь произошло что-то из рук вон…

       Прекратив разговор с Тимошенко, Сталин посмотрел на часы. Было уже восемнадцать тридцать. Он позвонил генералу Лаврову. Лавров ответил:

       – Товарищ Сталин, я собирался докладывать. Зарубежные станции – все в один голос сообщают, что немцы только что, в семнадцать часов, взяли Минск. Жду подтверждения от разведки.

      – Что вы такое говорите, товарищ Лавров? Вы не допускаете, что это ложь и провокация? Шестой день войны! Какой Минск?! – раздражённо переспросил Сталин.

      – Вот сейчас. Извините. Мне докладывают об обстановке в районе Минска, – сказал Лавров. – Да, да… Понял, – сказал он кому-то и тут же Сталину: – Да, товарищ Сталин, немцы в Минске!

       – Благодарю вас, товарищ Лавров, за то, что хотя бы от вас получаю твёрдую и объективную информацию, каковой бы она ни была!

       Сталин некоторое время сидел молча. А подумать было о чём. Шестой день войны, шестой! И немцы в Минске! Это триста с лишним километров от границы: 328 километров по прямой или 351 – по трассе. Когда в истории России было такое?! Да, война моторов, да, война мобильная, да, немцы создали численное превосходство на фронте, но ведь и Красная Армия имела достаточно танков, самолётов, причём Белорусский Особый военный округ был и оснащён особо. Что же происходило? Танков то, танков побольше, чем у немцев!

       Он вспомнил разговор с наркомом обороны в начале месяца. Сталину только что доложили о сообщении советского агента, который занимал высокую руководящую по линии железных дорог должность в Берлине. Он передал полученный пакет с надписью: «Вскрыть по объявлении мобилизации». Пакет вскрыли и прочитали приказ агенту-железнодорожнику прибыть на пятые сутки войны в Минск и возглавить там железнодорожную станцию.

        Сталин задал только один вопрос:

        – Такое возможно?

        Нарком обороны от души посмеялся и заверил:

        – Как бы нам не пришлось назначать начальника станции Варшава на пятый день.

        Вспомнив этот разговор, Сталин снова позвонил в наркомат обороны. Вопрос задал нейтрально. Может где-то в глубине души ещё теплилась надежда, что зарубежные радиостанции лгут? Впрочем, ведь их сообщение подтверждены разведкой. Но ведь бывает и так: ворвался неприятель на окраину города, да и раструбил о захвате, а его тут же и выбили. С таковой надеждой Сталин и задал вопрос наркому:

       – Товарищ Тимошенко, что нового в районе Минска?

       – Уточняются данные для доклада вам!

       – Повторяю, что с Минском?

        Тимошенко ответил не сразу, и снова повторил:

        – Жду доклада командующего Западным фронтом Павлова.

        – Зарубежные радиостанции сообщают о взятии немцами Минска. Они лгут?

        Было слышано, как Тимошенко тяжело и учащённо дышит в трубку.

        – Я вас слушаю, – повторил Сталин.

        – Похоже, что нет, товарищ Сталин.

        – Что «нет»?

        – Похоже, что не лгут!

        – Так что же вы молчите, почему не докладываете?

        – Необходимо разобраться, необходимо…

        Но Сталин, напомнив об обещании назначить на пятый день советского начальника станции Варшава, положил трубку. Взятие врагом Минска – как гром среди ясного неба.

        Что это – измена? Заговор генералов? Некоторой части генеральского корпуса? В чём дело, ведь только 21 июня во время телефонного разговора Павлов убеждал его, Сталина, в том, что никакого увеличения сосредоточения германских войск на границе нет, что разговоры о том, будто война на пороге, есть слухи, распускаемые врагами… Убеждал, ещё как убеждал, уверяя, что разведка округа работает прекрасно.

       Минск взят! Меньше чем за неделю взят Минск! Наполеон дольше шёл, а кайзер и вовсе не дошёл до Минска! Лишь с августа 1915 года Минск считался прифронтовым городом и в нём дислоцировались штабы Западного фронта, Минского военного округа и 10-й армии. Тогда же Минск стал подвергаться бомбардировке германскими аэропланами и дирижаблями.

Но взять Минск не смогли. А здесь… На шестой день войны….

       Как же так?

       Сталин вспомнил, как руководство наркомата пыталось разубедить его, Сталина, в том, что война невозможна в ближайшее время, что она не начнётся ранее того, как будет полностью разгромлена Англия. Вспомнил обстоятельный доклад начальника генерального штаба генерала армии Жукова от 11 марта 1941 года, в котором говорилось:

       «... докладываю на Ваше рассмотрение уточнённый план стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке ... Сложившаяся политическая обстановка в Европе заставляет обратить исключительное внимание на оборону наших западных границ ... При условии окончания войны с Англией предположительно можно считать, что из имеющихся 260 дивизий ... до 200 дивизий, из них до 165 пехотных, 20 танковых и 15 моторизованных, будут направлены против наших границ ... Германия вероятнее всего развернёт свои главные силы на юго-востоке от Седлец до Венгрии с тем, чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину...».

       Во-первых, генерал Жуков уверял, что война до победы Германии над Англией не начнётся, а о победе Германии пока не могло быть и речи, а, во-вторых, уверял, что главной целью вермахта будет оккупация Украины и захват Донецкого угольного бассейна.

       Вспомнил, как совсем недавно – 18 июня – продавливал через упирающихся Тимошенко и Жукова, приведение войск в боевую готовность, да, собственно, почувствовал тогда, что не убедил и что они будут исполнять его указание из-под палки.

      Вспомнил как в те дни, когда уже стало известно время нападения Германии на Советский Союз и поток шли сведения, подтверждающие, что оно произойдёт 22 июня в 4 часа утра, снова под нажимом Сталина был отправлен в войска приказ наркома обороны Союза ССР от 19 июня 1941 года за номером № 0042. Да вот только время его исполнения Тимошенко указал весьма странное – 1 июля 1941 года. вот строки из этого приказа:

       «Совершенно секретно

       СОДЕРЖАНИЕ: О маскировке аэродромов, воинских частей и военных объектов.

      По маскировке аэродромов и важнейших военных объектов до сих пор существенного ничего не сделано. Аэродромные поля не все засеяны, полосы взлёта под цвет местности не окрашены, а аэродромные постройки, резко выделяясь яркими цветами, привлекают внимание наблюдателя на десятки километров. Скученное и линейное расположение самолетов на аэродромах при полном отсутствии маскировки и плохая организация аэродромного обслуживания с применением демаскирующих знаков и сигналов окончательно демаскируют аэродром.

       Аналогичную беспечность в маскировке проявляют артиллерийские и мотомеханизированные части: скученное и линейное расположение их парков представляет не только отличные объекты наблюдения, но и выгодные для поражения с воздуха цели…»

       Фраза «до сих пор ничего не сделано» свидетельствует о том, что таковые распоряжения отдавались неоднократно и прежде, да вот только не все командующие приграничными округами их выполнили, как и то, что предписано было директивой от 19 июня, то есть за два дня до начала нашествия:

       «ПРИКАЗЫВАЮ: К 1.7.41 засеять все аэродромы травами под цвет окружающей местности, взлетные полосы покрасить и имитировать всю аэродромную обстановку соответственно окружающему фону.

       Аэродромные постройки до крыш включительно закрасить под один стиль с окружающими аэродром постройками. Бензохранилища зарыть в землю и особо тщательно замаскировать.

       Категорически воспретить линейное и скученное расположение самолетов; рассредоточенным и замаскированным расположением самолетов обеспечить их полную ненаблюдаемость с воздуха».

       Сталин приказал сделать это немедленно, но нарком обороны, зная о том, что нападение Германии возможно 22 июня отдал распоряжение сделать это к 1 июля, мол раньше просто невозможно, слишком много работа. Что означат такой приказ? Да то, что 19 июня четверг, а значит, скорее всего, работы начнутся с понедельника, с таким расчётом, чтобы успеть к 1 июля 1941 года – ко вторнику, который будет аж через неделю с лишним.

      Окраску танков в защитный цвет Тимошенко тоже приказал произвести к 1 июля 19141 года!

      Тем не менее в войсках Одесского военного округа, ориентируясь на строгую директиву о приведении войск в полную боевую готовность, всё сделать успели в оставшиеся два дня и практически не понесли потерь от вражеских бомбардировок.

       Вспомнил Сталин и о том, как 21 июня вынужден был пригасить на совещание военно-морского атташе капитана 1 ранга Воронцова, опытнейшего разведчика, специально вызванного из Берлина, чтобы убедить наркома и начальника генерального штаба в том, что война на пороге. Наконец, снова вспомнил, как командующий войсками Западного особого военного округа генерал Павлов уверял, что никакой активности на сопредельной стороне в полосе округа нет и ни о каком нападении Германии на СССР речи быть не может – всё слухи, слухи, слухи.

      Что происходило с руководством Вооружёнными Силами? 23 июня 1941 года Постановлением Совета народных комиссаров и ЦК ВКП(б) была образована Ставка Главного Командования под председательством наркома обороны Маршала Советского Союза Тимошенко.

       И тут Сталин заметил удивительную и несвоевременную изворотливость наркома, который перестал даже приказы и директивы подписывать впрямую своим именем, а выдумал осторожную для себя форму: «От Ставки Главного Командования Народный комиссар обороны С. Тимошенко», мол, не я и лошадь не моя. Вроде, как и отдаю приказ, да не сам или не совсем сам, а отдаёт его некая Ставка, к наличию которой в войсках ещё не привыкли и не знали, нужно ли к исполнению распоряжений относиться с тем же рвением, с каким относились к приказам непосредственно наркома.

        Сталин понял: настала пора разработать более совершенную систему управления государственной машиной и армией. Весь день 28 июня он продумывал до мельчайших подробностей эту систему, а 29 июня 1941 года подписал Директиву Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей о развёртывании партизанского движения. В тот же день 29 июня он дважды побывал в наркомате обороны и Генеральном штабе, но чего-либо путного от наркома и начальника генштаба добиться не мог – они фактически почти не имели никаких рычагов управления войсками.

       В эти дни Сталин был особенно собран, рассудителен, выдержан, он, как и прежде, внимательно выслушивал дельные предложения и отметал словоблудие.

        30 июня Сталин собрал на «ближней даче» членов Политбюро и поставил вопрос о создании Государственного комитета обороны. Совместным постановлением Президиума Верховного Совета СССР, Совета народных комиссаров СССР и Центрального комитета ВКП(б) был образован чрезвычайный высший орган управления Державой – ГКО, решения которого были обязательны не только для военных, но и для всех советских людей. Председателем стал Сталин, заместитель председателя – Молотов,

членами ГКО – Ворошилов, Маленков, Берия.

         В тот же день был отстранён от командования Западным фронтом генерал армии Павлов. Он был вызван в наркомат обороны. Но вопрос об аресте пока не стоял. Напротив Тимошенко и Жуков собирались назначить его командующим армией. Но Сталин своего согласия на это назначение не дал, и с Павловом встречаться не пожелал. Памятным было лживое заявление генерала армии о спокойствии на границе, сделанное 21 июня во время телефонного разговора.

       О замене Павлова Сталин ни с кем не советовался. Он уже знал, кто может спасти положение, кто в состоянии в невероятно сложных условиях наладить управление войсками.

       Это – генерал-лейтенант Андрей Иванович Ерёменко. Назначенный в июне 1938 года командиром 6-го кавалерийского корпуса, сформированного из частей Первой Конной армии и дислоцированного в Белорусском военном округе, Ерёменко принял самое активное участи в освободительном походе в Западную Белоруссию.

        Когда поход завершился, встречался с Гудерианом и даже успел поспорить с ним о применении танковых соединений в современной войне. Сталину было доложено об этом разговоре со всеми подробностями и по инициативе Сталина Ерёменко был назначен командиром 3-го механизированного корпуса, дислоцировавшегося в Белоруссии, так что театр военных действий ему был знаком. Хотя, когда потребовалась твёрдая рука и организаторские способности командующего, в декабре 1940 года Ерёменко, снова по инициативе Сталина, был назначен командующим войск Северо-Кавказским военного округа, но даже не успел вступить в должность, потому что усложнилась обстановка на Дальнем Востоке. Сталин перенаправил Ерёменко на Дальний Восток, где он в январе 1941 года принял под своё командование 1-ю Краснознамённую армию на Дальнем Востоке.

        Округ и армия – большая разница. Сталин отдавал себе отчёт в том, что в какой-то мере ущемляет Ерёменко этим переназначением, но он так же знал, что этот генерал поймёт, потому что он способен понимать – бывает так, что приходится поступать не так как правильно, а так, как надо! Затем, Ерёменко был назначен командующим 16-й армией, но армия, по известным причинам, оказалась не у дел, перемещалась где-то в эшелонах, а потому Сталин посчитал целесообразным поручить генералу новую, важнейшую задачу. На Московском направлении, на том самом направлении, которое было традиционным для всех нашествий европейских гнид, образовалось в обороне огромное окно. Сталину было важно понять, сколь рукотворно это окно, понять, чтобы постараться упредить в будущем подобные действия других негодяев, стремящихся предать Родину и открыть дорогу врагу.

       Он ещё не решил, что делать с Павловым. Арестовать? Или всё-таки посмотреть на его поведение. Сталин не был сторонником скорых, поголовных арестов, Сталин был сторонником воздействия на тех, кто ещё быть может готов исправиться и положить свой опыт командира, командующего на алтарь Отчества, кто был сбит с толку троцкисткой группировкой, готовившей переворот в стране. И кто одумается и встанет в строй защитников страны.

        Интересны были и связи Павлова. Ну а то, что он предатель, становилось яснее и яснее с каждым новым фактом, получаемым пока ещё при расследовании дела.

       Но сейчас важно другое, важно спасать положение…

       З0 июня Сталин произвёл и ещё одно важное, по его мнению, и не особенно замеченное окружающими перемещение. Командующим войсками Московского военного округа в этот день 30 июня был назначен вместо генерала армии Тюленева генерал-лейтенант Павла Артемьевич Артемьева. Главная причина в том, что гораздо больше доверия вызывали военачальники, вышедшие из рядов пограничных войск, а Артемьев начинал именно на границе, а затем проходил службу в войсках НКВД. Стойкость пограничников, их мастерство в оборонительных боях явно превышало в тот период способности некоторых военачальников, уже показавших себя в том числе и в организации обороны Минска.

          Не так много было в Красной Армии генералов, которым Сталин верил безоговорочно. Таких, к примеру, как генерал-лейтенант Андрей Иванович Ерёменко. Именно ему Сталин счёл возможным доверить главнейшее в тот момент направление.

        Он приказал ему срочно выехать поездом до одного из крупных городов за Уралом, из которого его можно было забрать самолётом.

        З0 июня Ерёменко прибыл в Москву и получил приказ возглавить Западный фронт. В тот же день Ерёменко вступил в командование фронтом и стал восстанавливать самые главные вопросы – вопросы управления войсками.

        И снова случилось то, что могло случиться только в отношении Ерёменко. 2 июля командующим Западным фронтом был назначен Тимошенко. Однако вылетел в штаб фронта лишь 4 июля.

       С 24 июня штаб Западного фронта находился в Могилеве, но в связи с приближением немцев, уже 2 июля был срочно переведён в Гнездово, что в 14 километрах западнее Смоленска.

       Всё это время в должности командующего трудился в поте лица Ерёменко. По прибытии Тимошенко он стал заместителем командующего. Но Сталин отчётливо понимал, что руководить фронтом будет по-прежнему он, боевой, энергичный генерал, способный выполнить задачу.

       Видимо, в столь ответственный момент с политической точки зрения нужно было поставить всё же «свадебного генерала» в лице Маршала Советского Союза и наркома обороны, хотя в том, что происходило на фронте, была вина не только Павлова и Кирпоноса, но и Тимошенко с Жуковым.

        1 июля Павлов, прибывший в Москву накануне, встретился с начальником Генерального штаба генералом армии Жуковым. Говорили недолго. Обстановка не позволяла. Жуков позвонил Сталину и доложил, что у него Павлов. Он полагал, что Сталин вызовет отстраненного командующего к себе на беседу, но услышал глухо произнесённое:

        – Пусть возвращается туда, откуда приехал.

        Жуков пожал плечами и сказал:

        – Ну что ж, Сталин говорить с тобой не хочет. Дела плохи… велел отправляться, откуда прибыл. Так что думай.

        Павлов встал и тут краем глаза увидел на столе небольшой листок бумаги. Ордер, это был ордер на его арест, подписанный Жуковым.

        Жуков ничего не сказал и быстро убрал ордер в письменный стол.

       – Разрешите отбыть в штаб фронта, в Гнёздово? – спросил Павлов.

       Жуков махнул рукой, мол, убирайся с глаз долой.

       Населённый пункт Гнёздово, располагался в 14 километрах к западу от Смоленска на правом берегу Днепра чуть в стороне от Витебского шоссе. От Москвы до Смоленска 395 километров по шоссе, да от Смоленска до Гнёздово ещё 14. Расстояние невелико, на машине даже с учётом военного времени езды-то уж никак не больше полусуток. Стало быть, уже 1 июля, ну в крайнем случае 2 числа, нужно прибыть в штаб фронта. Вот только зачем? На этот вопрос Павлов не находил ответа.

        Тем не менее, он вышел из здания Генерального штаба и сел в автомобиль.

 

Глава двадцать шестая. Под перестук колёс…

 

      Едва очнувшись, Посохов услышал странные, но до боли знакомые звуки. Что это, что? Сознание возвращалось медленно, будоража память. Боже, да это же перестук колёс, ровный, монотонный и какой-то очень мирный и спокойный.

      Открыл глаза. Поразила белизна вокруг. Он лежал на койке… Нет, не на койке, он лежал на вагонной полке, правда, устроенной так, чтобы не мог свалиться с неё, неосторожно повернувшись или под действием инерции при резком торможении. В вагоне было белым бело. Белые простыни, белые пододеяльники, а под ними люди, люди в белых повязках. У кого были забинтованы руки, у кого голова. И ещё что-то белое – да это же медицинские сёстры. Они ходили между рядами коек, видно разнося лекарства.

        – Ну, старший батальонный комиссар, проснулся, – услышал Посохов хрипловатый голос с полки-койки, расположенной по другую сторону вагонного прохода, – сколько дней уж едем, а ты все в забытьи. Крепко тебя шарахнуло. Давай знакомиться. Начальник стрелкового полка подполковник Матвеев.

       Посохов назвал фамилию. Звание называть не стал, поскольку полковник, судя по обращению, и так его знал. Тут же спросил:

       – Где это мы?

       – В санитарном поезде.

       – Это уже понял. Я имею в виду, где проезжаем? До Одессы далеко?

       Подполковник даже присвистнул:

       – Какая Одесса. Киев проехали. Нас с тобой, братец, в полевом армейском госпитале прооперировали и в Москву отправили. Так-то вот. Серьёзно потрепало, но мне обещали, что в строй вернусь, правда подлечиться придётся. Да не где-нибудь, в самом главном госпитале Красной Армии.

       – А обо мне не слышал? Может, что говорили?

       – Мы об одних раненых с другими не говорим, – раздался мягкий добрый голос и возле койки Посохова остановился мужчина в белом халате, через который просматривался только краешек петлицы, а потому определить звание было невозможно. – Военврач второго ранга Тулинов – представился он. – Ну, слава богу, очнулись.

       – Что у меня, доктор? – спросил Посохов. – Что со мной?

       – Ничего уж очень страшного теперь нет – своевременно помощь оказана и первая врачебная и квалифицированная врачебная. Но всё же решено отправить в главный госпиталь. Не столько из-за ранения, сколько из-за контузии.

       – И надолго? Когда смогу вернуться в строй? Наши уж небось румын к Бухаресту гонят…

       – Э-э, братец, – проговорил подполковник Матвеев. – Ты ведь и не знаешь ничего.

       – Как не знаю?! Мы в первые же дни крепко дали немчуре и румынам.

       – Мы то дали! Мы вон и вовсе Перемышль отбили у них и удерживали до приказа об отходе. Не удивляйся. Я с Юго-Западного фронта. В Киеве уже в один вагон-то попали. Собрали всех, кого в Москву решили направить из разных госпиталей. Так вот…

       – А Измаил? – спросил Посохов.

       – Измаил стоит! Да и вообще ваш Одесский военный округ, на базе которого Южный фронт сформирован, споро врага встретил.

       – Ну так что же тогда? Отчего не наступаем?

       Подполковник вопросительно посмотрел на военврача, продолжавшего стоять рядом с койкой Посохова. Тот кивнул, мол, говорили, что уж там…

       – На Московском направлении дела плохи, очень плохи. Двадцать восьмого июня немцы Минск взяли…

       – Минск? Да не может такого быть. Шутите, подполковник?

       – Какие уж тут шутки. Да и не шутят таким вот образом, не шутят – с горечью проговорил он. – Прёт немец на Москву, в центре прёт, да и на Ленинградском направлении – тоже. На юге меньше ему удаётся, но тоже продвигается к Киеву.

        – Вот так, товарищ старший батальонный комиссар, – негромко сказал военврач. – Невесёлое у вас пробуждение. Так что лечитесь, а войны вам с лихвой хватит. Не получилось малой кровью и на чужой территории. Но ничего, Молотов в обращении точно выразился – победа будет за нами. А вы пришли в себя вовремя, очень вовремя. Сейчас, вот уж через несколько минут, будет обращение Сталина по радию. Запомните этот день, запомните – сегодня третье июля…

         – Сколько же дней я был в беспамятстве?

         – Немало, – проговорил военврач. – Но в рубашке родились, да, да, в рубашке. Думали, что и вовсе сознание не вернётся, но…

         – А как в строй?

         – Сказать точно не могу. Но вот теперь есть надежда!

         К военврачу подошла медицинская сестра и что-то шепнула. Он вышел на середину вагона и громко проговорил:

         – Товарищи, включаем радио. Сейчас будет выступать Председатель Государственного Комитета Обороны товарищ Сталин.

         Через минуту зашипели чёрные тарелки репродукторов, и все услышали такой знакомый, хрипловатый, с незначительным акцентом голос Сталина. первые слова были необычны, проникновенны, доверительны. Они брали за душу:

         – Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!

        Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, – продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперёд, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность.

       

       Посохов, который до сих пор слышал лишь о том, что оставлен Минск, был поражён перечислением территорий, захваченных врагом. «Боже мой, германцы бомбят Одессу, а ведь в первые дни было только в районе Измаила уничтожено 36 их самолётов.

        А Сталин продолжал сурово и доверительно:

        – Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты?

Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками. Немецкую армию Вильгельма в период первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения от русских и англо-французских войск и наконец была разбита англо-французскими войсками. То же самое нужно сказать о нынешней немецко-фашистской армии Гитлера. Эта армия не встречала еще серьёзного сопротивления на континенте Европы. Только на нашей территории встретила она серьёзное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма.

       В вагоне была тишина. Даже раненый, который постанывал с утра где-то через пару вагонных полок от Посохова, вдруг замолк, вслушиваясь в слова Сталина. Слова вождя успокаивали, наполняли верой в то, что успехи врага – временный. Действительно, сколько раз бывало, что враг глубоко вклинивался на священную Землю Русской Державы, и всякий раз терпел полое поражение. Но почему же, почему такой успех у врага в первые дни войны? Да, успех, как говорил Сталин, оплаченный большой кровью. Но почему? Посохов снова и снова вспоминал, как встретили нашествие в Измаиле и окрестностях этого знаменитого города, как было организовано взаимодействие стрелковых частей, пограничных застав, кораблей Дунайской         флотилии. Как сбросили врага, форсировавшего Дунай, в воду, как сами зацепились за правый берег и быстро расширили плацдарм.

       А Сталин продолжал говорить о причинах отступления Красной Армии, и чувствовалось, что каждое его слово предельно выверено.

       – Что касается того, что часть нашей территории оказалась все же захваченной немецко-фашистскими войсками, то это объясняется главным образом тем, что война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных для советских войск. Дело в том, что войска Германии, как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы и сто семьдесят дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала для выступления, тогда как советским войскам нужно было ещё отмобилизоваться и придвинуться к границам.

         Военный человек умеет читать между строк, военный человек умеет слышать то, что скрывается даже за хорошо отточенными фразами. Посохов, услышав о том, как продвинулся враг в глубь нашей территории, и размышляя над пояснениями Сталина, прекрасно понимал, что иначе вождь сказать не может. Неблагоприятные условия? Но позвольте… Почему же они не было столь неблагоприятными для войск бывшего Одесского военного округа, составившего основу Южного фронта? Значит, что не так там, на Московском направлении…

       Далее Сталин коснулся вероломства Германии, нарушения ею

пакт о ненападении, заключённого в 1939 году. Но тут Посохову как раз всё было ясно, он и прежде понимал, почему необходимо было заключить этот пакт. Вот и Сталин говорил о международном значении миролюбивой политики советского государства, благодаря которое, отметил он «все лучшие люди Европы, Америки и Азии, наконец, все лучшие люди Германии – клеймят вероломные действия германских фашистов и сочувственно относятся к Советскому правительству, одобряют поведение Советского правительства и видят, что наше дело правое, что враг будет разбит, что мы должны победить».

        Сталин говорил о героическом сопротивлении соединений и частей

Красной Армии и кораблей Красного Флота, о том, что «наш отпор врагу крепнет и растет», что «вместе с Красной Армией на защиту Родины поднимается весь советский народ».

       Посохову ещё трудно было осознать всё то, что скрывается за этими фразами. Оторванный от мира стенами вагона санитарного поезда он не мог видеть, как народ действительно поднимается всем своим могуществом на отпор врагу. Правда, он видел очереди на призывных пунктах Измаила, но не мог видеть многие тысячи людей, уже вышедших на строительство оборонительных рубежей на самом опасном для страны Московском направлении, как укрепляется и приводится в боевую готовность Линия Сталина, как осаждают призывные пункты те категории, которые не подлежат согласно первым постановлениям призыву в армию.

        А Сталин в своей привычной, спокойной манере ставил важнейшие вопросы и тут же давал на них обстоятельные и точные ответы:

       – Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага? Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение. Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечивание, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идёт, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том – быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение.

         Посохову, особенно как политработнику, были очень близки и понятны эти слова. Сколько занятий он провёл на эти животрепещущие темы, сколько перелопатил книг во время учёбы в военно-политической академии имени Ленина. Иногда набегали воспоминания о далёком, очень далёком и глубоком детстве, иногда задумывался, а кем бы он стал, если бы не революция? Образ помещика-мироеда в его сознании как-то не складывался, мешали вот эти самые воспоминания о замечательном барине, в доме которого он жил. Но то был русский барин, то был настоящий воин, защитник Отечества, немало повоевавший за русскую землю. А теперь? Какую власть помещиков собирался вернуть Гитлер? Не вернуть, нет, Сталин говорил не просто о возврате несправедливого строя, он говорил о бесчеловечной власти иноземных поработителей. Он говорил о необходимости понять и осознать, что мирное время кончилось, что над родной землей нависла страшная опасность, смертельная опасность.

          Сталин практически во всех своих выступлениях обязательно касался учения Ленина, вот и теперь особенно отметил:

       – Великий Ленин, создавший наше государство, говорил, что основным качеством советских людей должны быть храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей Родины. Необходимо, чтобы это великолепное качество большевика стало достоянием миллионов и миллионов Красной Армии, нашего Красного Флота и всех народов Советского Союза. Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, всё подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага. Народы Советского Союза видят теперь, что германский фашизм неукротим в своей бешеной злобе и ненависти к нашей Родине, обеспечившей всем трудящимся свободный труд и благосостояние. Народы Советского Союза должны подняться на защиту своих прав, своей земли против врага.

       Красная Армия, Красный Флот и все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу.

         Это было программное выступление, это был наказ вождя, объединиться в священной борьбе против злобного врага, он ставил задачи и тем, кто сражался на фронтах и тем, кто развёртывал в тылу производство боевой техники, оружия, боеприпасов, кто обеспечивал защитников Отечества и тружеников оборонных предприятий продовольствием, он говорил о бдительности и готовности бороться со шпионами и диверсантами, он требовал вести беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всем этом быстрое содействие нашим истребительным батальонам.

        Он говорил о необходимости при вынужденном отходе частей Красной Армии не оставлять врагу ни действующих предприятий, ни продовольствия:

        – Нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться.

      И конечно особую роль отводил всенародной борьбе с оккупантами:

      – В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия.

        Враг шёл напролом, рвался в глубь страны, а вождь указывал на великую освободительную миссию советского народа:

        – Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем великой войной всего советского народа против немецко-фашистских войск. Целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами. Наша война за свободу нашего Отечества сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу, против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера. В этой связи историческое выступление премьера Великобритании господина Черчилля о помощи Советскому Союзу и декларация правительства США о готовности оказать помощь нашей стране, которые могут вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза, являются вполне понятными и показательными.

        Убедительно звучали слова о непобедимости советского народа:

        – Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину в нашей Отечественной войне с германским фашизмом.

       В целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР, для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу Родину, создан Государственный Комитет Обороны, в руках которого теперь сосредоточена вся полнота власти в государстве. Государственный Комитет Обороны приступил к своей работе и призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина – Сталина, вокруг Советского правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии и Красного Флота, для разгрома врага, для победы. Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!

       Долго ещё в вагоне раненые обсуждали вполголоса выступление Сталина. Поезд шёл с юго-запада, поезд шёл из тех мест, где нашествие было встречено не столь плачевно, как в полосе Западного округу. В основном раненые были из госпиталей Южного фронта, но в Киеве добавились и те, кто начал войну на Юго-Западном фронте, поскольку после сортировки в Москву направлялись только самые нуждающиеся в помощи высочайшей квалификации. Южный фронт вообще пока не потерпел ни одного поражения. Юго-Западный фронт тоже рапортовал об успехах, о задержке наступления танковой группы немцев на значительное время. В вагоне, конечно, никто не знал, какой ценой добыта эта задержка, никто не знал о том, что почти три тысячи советских танков были потеряны за неделю против 280 потерянных немцами.

       Этих горьких фактов раненые ещё не знали, да и вообще вряд ли могли узнать в ближайшее время. Увы, самые ужасные и можно сказать едва не ставшие роковыми уроки и не время было с полным откровением озвучивать, обрушивая на головы советских людей, живших до сих пор верой в могущество и непобедимость родной Красной Армии.

        – Ну что же это, товарищ старший батальонный комиссар – неожиданно заговорил раненый, лежавший где-то на той же стороне вагона, что Посохов, который пока ещё не решался подниматься, не мог его видеть. – Вот говорили – малой кровью и на чужой территории… Нет, нет, вы не думайте, я не паникую. Я стоял в бою насмерть, и многие мои товарищи остались лежать там, где мы встретили врага. Меня вынесли из боя, дважды раненого. И, поверьте, я рвусь назад, туда, где решается судьба страны, но я хочу знать, что же произошло?

       Подполковник Матвеев повернулся на локтях и цыкнул на говорившего, мол, ты что, не понял: старший батальонный комиссар только-только в себя пришёл.

       Но Посохов остановил его:

       – Подожди, подожди… Мне довелось пятого мая на торжественном приёме выпускников военных академий в Кремле слушать Сталина, и Сталин нам говорил прямо, что надо не только командовать, приказывать, надо уметь беседовать, разъяснять происходящие события… Я не могу ответить на вопрос, почему преследуют неудачи на других участках фронта, но я могу ответить, как надо действовать, чтобы этих неудач не было.

        И он стал говорить о том, как встретили врага в Измаиле и его предместьях, как сражались не только мужественно, но и умело, как побеждали на том священном месте, где одержал свою самую блистательную победу наш великий полководец Суворов.

        – Ну а что происходит на тех или иных участках фронта? И почему происходит? Вы же только что слышали Сталина… Могу добавить только одно, видимо, кроме всего прочего, где-то ещё не научились бить захватчиков, быть может, даже где-то и кто-то смалодушничал. Не о них нам сейчас надо думать, не о них – о них подумают те, кому это положено. Нам же нужно думать, как быстрее вернуться в строй и бить врага со всей пролетарской ненавистью.

         Да, действительно, было такое время, когда каждый должен был думать о своих, прежде всего именно своих задачах и своём месте в великой войне с ненавистным врагом. Кому-то был жребий сражаться с захватчиками на фронте, а у кого-то стояли иные задачи, пусть не всегда почитаемые армейскими массами, но, увы, необходимые – вычищать скверну из рядов защитников Отечества. Ведь она, эта скверна, была, иначе не было бы таких грандиозных катастроф в первые дни войны.